Олег Коростелев, Аннотация книге 'Документы к истории русской и
украинской эмиграции в чехословацкой республике (1919-1939)'

Документы к истории
русской и украинской эмиграции
в Чехословацкой республике (1919-1939)
/ Сост. Зденек Сладек, Любовь Белошевская.
- Прага: Славянский институт АН ЧР;
Еурославика, 1998. - 344 с. - 750 экз.

Духовные течения русской и украинской эмиграции в Чехословацкой республике (1919-1939) (Менее известные аспекты темы) / Под редакцией Л. Белошевской. - Прага: Славянский институт АН ЧР, 1999. - 352 с. - 600 экз.
Русскую Прагу 1920-х гг., в отличие от столицы русского зарубежья Парижа, называли то "эмигрантскими Афинами", то "русским Оксфордом". По количеству знаменитых русских профессоров Прага в то время могла сравниться с большинством университетских городов.
Эта уникальная ситуация сложилась не сама собой. "Молодая Чехословацкая Республика была единственной страной в мире, которая столь целеустремленно и последовательно формировала "свою" эмиграцию. Коренное отличие заключалось в том, что Чехословакия не только и не столько ограничивала доступ эмигрантам, отсеивая нежелательных, это делали многие страны, но и приглашала желательных лиц" (Савицкий Иван. Специфика Праги как духовного центра эмиграции // Духовные течения... С. 48).
Похожую эмиграционную политику практиковали Соединенные Штаты Америки, но им не удалось достичь такой концентрации интеллектуалов (в Чехословакии приглашенные составляли не менее четверти русской колонии, около 6000 из общего числа 25000).
Сегодняшняя Прага в меру сил продолжает традиции "русского Оксфорда". В 1996 г. здесь вышел любовно собранный и изданный томик "Писем о литературе" А. Бема, получивший высокие оценки критики. А если припомнить выпуски журнала "Rossica", в которых попадаются очень дельные статьи, не столь давно выпущенную трехтомную библиографию "Труды русской, украинской и белорусской эмиграции, изданные в Чехословакии в 1918-1945 гг." (Прага, 1996), часто цитируемые тома "Русская, украинская и белорусская эмиграция в Чехословакии между двумя мировыми войнами" (Прага, 1995) и др., набирается целая библиотечка полезных изданий.
Недавно она пополнилась еще двумя весьма полезными книгами. Первая ("Документы к истории русской и украинской эмиграции в Чехословацкой республике (1918-1939)") целиком посвящена знаменитой акции помощи русским эмигрантам, проводившейся в Чехословакии между двумя мировыми войнами.
За ходом "русской акции" в Чехословакии следил лично президент Масарик. Разумеется, помимо благотворительных преследовались и далеко идущие политические цели. Среди причин такой щедрости упоминают иной раз и казанское золото (Сироткин В. Зарубежное золото России. М., 2000. С. 69-95). Но как бы там ни было, чешская помощь принесла свои результаты и многим русским эмигрантам помогла завершить образование, а то и попросту выжить. Писали о "русской акции" много, но чаще публицистически, не особо вдаваясь в подробности, оттого, наверное, на вопрос о масштабах и временныґх рамках акции затруднился бы с исчерпывающей точностью ответить не только читатель, но зачастую и профессиональный историк. Теперь картина воссоздана в мельчайших деталях.
Основной корпус книги составили 185 документов из тринадцати государственных архивов и частных собраний, в том числе письма Мережковского и Якобсона, Бунина и Лосского, Бальмонта и Цветаевой, Бенеша и Масарика, декреты, расписки, анкеты, дневники, циркуляры и докладные записки, а также полсотни иллюстраций - редкие фотографии, автографы, афиши, пригласительные билеты и др.
Каждая из главок посвящена определенной теме и начинается с исторического обзора, за которым следуют документы, иллюстрирующие основные положения. Главок всего девять: начало "русской акции", образование, наука, культура, быт, политика, перелом конца 1920-х - начала 1930-х, кризис, конец "русской акции". Предисловие и преамбулы к главкам принадлежат перу известного историка Зденека Сладека, написаны они сухо, лаконично, без лишних эмоций, как и подобает академическому труду.
На страницах книги воспроизведены все этапы "русской акции", приводятся списки имен, денежные суммы, десятки учреждений, сотни людей. Здесь фигурируют учреждения не только знаменитые, как Пражский лингвистический кружок, Славянский институт или Seminarium Kondakovianum, но и вполне экзотические, вроде Социалистической лиги нового Востока или Союза горцев Кавказа в Чехословакии. Список немалый, общим числом в три сотни наименований.
Сами документы занимают чуть больше половины книги, остальное отдано под аппарат. В приложении даны аннотированные указатели имен, организаций и учреждений и даже указатель географических названий (все вместе занимает более семидесяти страниц). Изрядная часть сведений в указателях вводится в оборот впервые, превращая книгу в необходимый справочник для специалистов.

К томику документов тесно примыкает сборник статей "Духовные течения русской и украинской эмиграции в Чехословацкой республике (1919-1939) (Менее известные аспекты темы)". Открывается он статьей Зденека Сладека о помощи русской эмиграции, но написанной уже на чешском языке.
Статьи в сборнике разного уровня, но интересны практически все, либо по теме, либо по исполнению. Можно, не кривя душой, сказать, что отбор статей произведен удачно.
Иван Савицкий в большой и очень толково написанной статье "Специфика Праги как духовного центра эмиграции" обрисовывает этапы формирования уникального феномена "русской Праги", ее "педагогоцентрическую направленность", которая шла подчас в ущерб академической продуктивности и научной карьере блестящих русских ученых.
Обзор Маргариты Вандалковской "Русская эмигрантская историческая наука в Чехословакии" представляет собой характеристику деятельности историков двух направлений: традиционного и евразийского.
Работа Марины Луптаковой "В поисках Братства Святой Софии (По архивным материалам)" включает ряд фрагментов писем В. Лосского, Флоровского, Зеньковского и Л. Зандера из архива С. Булгакова в православном Богословском институте в Париже. Многие письма не датированы, и, может быть, отчасти поэтому автору не до конца удалось связать цитаты в стройный текст. Поскольку, по выражению автора, "о самом Братстве известно немного", его истории в работе посвящен один абзац, остальное место отдано главным образом софиологическим проблемам. При чтении ее возникает ощущение, что готовилась работа давно. К примеру, автор отсылает к публикации глав из "Воспоминаний" Е.К. Герцык в "Нашем наследии", хотя уже несколько лет назад ее "Воспоминания" вышли отдельным изданием (М.: Московский рабочий, 1996).
На архивные разыскания опирается и обстоятельное исследование Марии Магидовой "Русские эмигрантские "Афины" и место Н.Е. Осипова в них" (преимущественно использованы материалы РГАЛИ, ГАРФ и Литературного архива Музея национальной письменности в Праге). Обильно цитируются письма Осипова к "другу-искусителю" Бему, а вот письма Бема Осипову, хранящиеся в РГАЛИ, остались незадействованными и даже неупомянутыми. (Кстати, их переписку давно бы пора издать целиком, она достаточно любопытна, в том числе и редкой для эмиграции темой взаимоотношений психоанализа и литературы.)
Ученик и переводчик З. Фрейда, посредник между ним и русской медициной, Николай Евграфович Осипов с 1921 г. жил в Праге, возглавлял Психиатрический кружок, участвовал в работе Философского общества и литературных семинаров Е.А. Ляцкого и А.Л. Бема.
По мнению М. Магидовой, "разгадку феномена Осипова следует искать на стыке двух линий, на стыке московской академической традиции и, условно говоря, линии эмигрантского бытийного и профессионального поиска, в данном случае - в сфере психиатрии и литературоведения". И действительно, любопытное скрещение основных для Осипова тенденций - интуитивизма Лосского, волюнтаризма Карпова, психоанализа Фрейда, а также рациональной терапии Дюбуа - под влиянием А. Бема вызвало к жизни оригинальные работы о русских классиках: Достоевском, Толстом, Гончарове, Крылове и др.
"На долю Осипова в "Афинах-Праге" выпала роль столь же нетипичная для русской культуры, сколь и основополагающая для общеевропейской традиции, помнящей диалогически-свободную, открытую и подвижную фигуру учителя-философа-мудреца, обращенного своим сосредоточенным ликом не-Аполлона навстречу своих учеников". Впрочем, за пределы Чехословакии его известность не простиралась, уже в конце 1930-х гг. "именно то, что для пражан представляло собой в теме "Осипов" наибольшую ценность, отражало лицо именно пражской эмиграции, извне <...> казалось лишенным интереса", - пишет М. Магидова.
Старательно выполнен Магидовой аналитический обзор трудов Осипова, особенно непубликовавшейся, архивной их части. Выводы, правда, она делает слишком уж далеко идущие и несоразмерные предмету исследования. Осипов как "профанный эквивалент" Пушкина, "альтернативное решение идеи синтеза всех начал" - это, пожалуй, чересчур громко сказано, но материал в статье приведен интересный.
Любовь Белошевская уже не первый раз обращается к литературному объединению "Скит". В 1995 г. в сборнике "Русская, украинская и белорусская эмиграция в Чехословакии между двумя мировыми войнами" была опубликована ее статья ""Скит" и русская литературная Прага", в 1996 г. в журнале "Rossica" - статья "Пражский "Скит": попытка реконструкции". Представленная в сборнике статья "Молодая эмигрантская литература в Праге (Объединение "Скит": творческое лицо)" - это реконструкция не столько состава и истории "Скита", сколько умонастроений его участников и атмосферы, сложившейся вокруг молодых писателей.
Белошевская настолько глубоко проникла в сознание участников "Скита", что стала смотреть на всю литературу их глазами. Такой взгляд изнутри имеет свои несомненные преимущества, позволяя лучше понять психологию исторических деятелей, но он же ведет и к несколько смещенной перспективе: оценки литераторов, как и выстраиваемая ими иерархия, редко бывают объективными. Все вокруг виноваты в том, что молодым литераторам трудно - посыл довольно распространенный в любые времена и по-человечески вполне понятный, но не самый плодотворный. Учитывать, объяснять и даже изучать такое умонастроение необходимо, но разделять его совсем необязательно.
Ситуация в Праге, убедительно описываемая Белошевской, со стороны вовсе не выглядит безнадежной. Роль лидеров школ с успехом играли Слоним и Бем. Практически все имеющиеся журналы - "Своими путями", "Студенческие годы", "Воля России" - печатали молодых, кто сразу, кто чуть погодя. Ну а что все попытки пражской молодежи создать свой журнал не увенчались успехом, кто ж тут виноват. В 1932 г. "Воля Россия" прекратила свое существование, и русская литературная Прага осталась вообще без журнала, но это вряд ли были происки старшего поколения, направленные специально против молодежи. Даже в Париже молодежные журналы закрывались не только из-за недостатка средств ("Числа"), но и не в последнюю очередь из-за нехватки интересного материала ("Встречи"). Участники "Скита" с трудом набирали материал на ежегодные коллективные сборнички стихов, какой уж там журнал. Жалобы пражской литературной молодежи на всех и вся, кроме самих себя, столь же неубедительны, как и любой другой. А Париж слезам не верит точно так же, как и Москва, и Прага.
Это не значит, что поэты "Скита" не заслуживают внимания, очень даже заслуживают. Однако выделять одну группировку за счет других - ход выигрышный для публициста, но не для литературоведа. Впрочем, ценности работы все вышесказанное не умаляет, статья представляет несомненный интерес, как все вообще, что делает Любовь Белошевская.
Работа Сергея Магида "Философ Яковенко (Подготовительные материалы)" поначалу напоминает детектив и повествует большей частью не о биографии Яковенко, а о сложившейся вокруг него "завесе умолчаний". Борис Валентинович Яковенко (1884-1949) навсегда уехал из России в 1913 г. и до 1924 г. жил в Италии, а затем в Чехословакии. Один из редакторов знаменитого философского журнала "Логос", основатель и руководитель газет "La Russia", "La Russia Nuova", переводчик с итальянского, немецкого, французского и др. - он вроде бы не должен был остаться незамеченным. И тем не менее биография философа никогда еще не попадала в поле зрения исследователей, и причин тому несколько. Яковенко был в первую очередь человеком мысли, то есть судьбу его определяла "мысль как онтологический поступок". От него не осталось воспоминаний, дневников, записных книжек и вообще каких бы то ни было записей личного характера, поэтому сведения о его жизни приходится собирать по крохам. Еще одно препятствие - "специфический "яковенковский язык", из-за которого, по признанию исследователя, "лишь после вдумчивого ("въедливого") ознакомления со всей системой мышления и способом самовыражения философа становится относительно понятно, о чем он говорит". Не способствовала тому и "завеса умолчаний", сложившаяся из-за ярой нелюбви к Яковенко Флоровского, Лосского, Зеньковского, Степуна, Белого и многих других деятелей Серебряного века и эмиграции. Основная причина этой нелюбви, по мнению С. Магида, - его стойкое и упорное "отрицание возможности религиозной философии". "Религиозно настроенная интеллигенция" имела достаточно оснований для того, чтобы не испытывать "любви" к философу, тем более что сам он, едва речь заходила о философских методах, проявлял себя как "пристрастный, предвзятый, партийный, принципиальный полемист". При этом трудно рассчитывать на взаимность.
Философскую концепцию Яковенко Магид определяет как "трансцендентальный плюрализм", добавляя, что она "требует отдельного внимательного рассмотрения, что, к сожалению, невозможно в рамках данной статьи". Зато биографию Яковенко он представил с возможной полнотой, сведя воедино все доступные ему сведения о жизни философа. Помимо этого, в статье встречается масса довольно любопытных, но несколько неожиданных сведений, как-то: об особенностях казни через повешение в начале 1880-х гг., о быте лианозовской группы поэтов в начале 1960-х, о деталях убийства В.Д. Набокова, произошедшего в то самое время, как Яковенко "уже девятый год находился в Италии", и т.д.
Кроме упомянутых в сборник также вошли написанные на чешском языке статьи Милуши Задражиловой о критическом разделе журнала "Воля России" и Богдана Зилинского об украинской эмигрантской литературе.
Не обошлось без повторов, как это обычно и бывает в коллективных сборниках, многовато опечаток, но в целом впечатление скорее отрадное.
Для будущей истории эмиграции, равно как и для истории русской литературы, науки и политических партий ХХ в., такого рода книги, по деталям восстанавливающие реальную картину, окажутся гораздо полезнее, чем обобщающие труды, написанные больше по наитию, чем по источникам.

 

Вернуться к списку литературы


PRAG.RU / Реклама

(c) PRAG.RU - Сервер о путешествиях в Прагу

Права использования: Свободное распространение при условии сохранения ссылки на www.Prag.ru