Людвик ВАЦУЛИК: Как делается мальчик

 

( НОЯБРЬ 1986 г.) Я здесь уже третий день. Йозеф меня ждал. Он три дня топил печку в маленькой комнате над хлевом: тут мы жили вместе со Ксеной во время съемок. Мы приглушали свои движения и звуки: за тонкой перегородкой были иные. Я уже сегодня получил от нее письмо. Она пишет дельно и остроумно, но одновременно чувствуется и милость. Только у меня сегодня немножко больше, чем вчера, шалит сердце: биение и слабость. Но вместе с тем я чувствую себя сильным. Мне хочется путешествовать и писать.

Мы расстались наконец-то без ничего. Ночью мы оба очень устали, а утром Ксенку уже выводило из себя, что ей придется говорить с Андреем о том, чтобы переделать фильм. Она даже как следует не воспринимала, что мы расстаемся. Я взял чемодан с бельем, чехол с фотоаппаратом, кинофильмами и бинокль. И еще сумку с книгами "Война и мир" и "Испанский язык". Конверт с фотографиями Ксенки, Луцки и Магдалены. Одна из фотографий, понравившаяся Йозефу. висит у меня на двери: Мы со Ксеной сидим на диване, она по-турецки, в руке у нее бокал с вином, и я рядом с ней выгляжу как бы черный силуэт черта или животного, с размазанным темным лицом, потому что я, нажавши на спуск, еле-еле добежал до нее. Это картина действия и картина-действие. Для меня это и волнующая весть. Отношение и его изображение. Что тут происходит и кто является кем? Случайный момент выходит за рамки своего значения.

Йозеф грустен. Когда я приезжаю к нему, у меня все время впечатление, что неудобно показывать ему наше счастье. Он страстно мечтает о приятельнице, с которой можно было бы вместе поговорить, посидеть, поесть... Сколько у него еще осталось времени для того, чтобы жену поласкать, я не знаю: он говорит про себя с насмешкой. Мы говорили о женщинах, они у меня все время вертелись на языке. Я твердо решил не говорить ему про Ксенкину измену. Он ее любит.

Я начал читать " Войну и мир", но не могу погрузиться в нее. Мыслями я далеко. Я рисую обидные для Ксены картинки: например, как она сидит с раздвинутыми ляжками, а на коленях у нее открытая книга, куда записываются мужчины: они приходят со стоящими пистонами, уходят с обвисшими. Тут где-то шуршат мыши. Я немножко позанимаюсь испанским.

Но вчера я им не занимался, так как мною овладела усталость. Я пошел, лег, читал в постели "Войну и мир", но она мне надоела. Я нарисовал для Ксены следующую извращенную картинку: мужчина с женщиной лежат в нормальной позиции 69 - он, идиот, добросовестно занимается миньетом, но она выплевывает его малафью в пепельницу. Ха-ха! Я выключил свет и в потемках пел в крохотный магнитофон песенки, которые когда-то пели мои мамаша с папой. Я хотел бы сохранить их. Я думаю при этом о Марии и наших сыновьях. Интересно, станут ли кагебешники, когда меня не будет месяц в Праге, ловить меня для допроса где-то по дороге?

Утром меня всегда будит Йозефова ругань внизу под окном. Он бранит собаку, лошадей, меняя им подстилку, или еще же кого-то? Я тут уже четвертый день! Я забрался в ручей, хотя с сердцем у меня было шатко, но пусть: лучше вообще не жить, чем жить калекой. Об этом я написал и Ксенке; сказать ей это в глаза я бы, видимо, не мог. Она мне написала хорошее письмо. В его тоне чувствуется более зрелое отношение ко мне: она лучше меня чувствует и сознательно опекает. Я заварил себе чаю и съел пончики, купленные в Бенешове. Йозеф погрузил лощадей на машину и поехал с ними на Пецинов, где из года в год отмечается праздник покровителя охотников:

общая езда на природе и с преодолением преград. Собирается около сорока лошадей, и одну из этих "природных" преград несколько раз готовил и я: в ущелье -стенка горевших охапок соломы. Проскочили все лошади. Я собрался на прогулку. Подниматься в гору мне не предоставляло никаких проблем. Только в лесу, продираясь сквозь кусты и перебираясь через камни, я почувствовал неболезненные движения сердца. На опушке леса я развел огонь и обжарил колбасу. Как странно: зачем я тут? Я пошел дальше. Желтые травы, оголенные кустарники, на голых яблонях краснеют забытые яблоки. Мы не соберем их с папой. Получаю наследство? Спущенный пруд. В этом году зима наступит скоро. Небо серое, солнца не видно. Я иду дальше, появляется несколько крыш, "которые чужые уланы в этой местности могли бы не заметить и не сжечь", говорю я про себя и думаю о насилии, власти, защите и осеменению женщин. А писание? Я думаю о Ксенке, приближаюсь к хатам, к деревне, начинающейся с навозной кучи с курами, которые кудахчут; дети возятся в ужасно неухоженном дворе, кучи старых камней, стены обваливаются в крапиву. Там, где раньше люди оберегали узенькие поля на террасах, теперь путаница колючек, с которыми эти каменные террасы выглядят бессмысленно. Я снимаю крохотную колокольню с главкой в виде луковицы. И размышляю: а может случиться так, что мне уже никогда не бывать сильным? А на что мне быть таким? Кажется, не стоит писать ей об этом.

Когда сегодня я прослушал записанные папашины песни,это был и его голос, и мой. Был ли он маме верным? Если он был такой же, как я, как он справлялся с тем, что жена далеко от него? Ведь дело не только в том, чтобы избавиться от напряжения, а также в том, чтобы иметь что-то в руках и ноздрях. Я живу, все время имея женщину близко (близко для того, чтобы помацать; близко для того, чтобы побычиться; чтобы допрыснуть, чтобы поговорить). Хороший ли я муж? А что это значит для каждого? Любить и прокормить ? Прокормить и хорошо ей сделать? Уметь обращаться с детьми? Когда я сегодня утром доставал из чемодана кальсоны, я нашел в прорехе приколотый значок с красным сердечком и с надписью "Вернись ко мне. . . " -Талисман.

Йозеф пригласил меня поужинать вместе, и я пошел. Когда мы поужинали, он достал проектор и стал показывать свои свежие слайды: заходы солнца, снимки ручья, травы, листья, опавшее на поверхность. . . Это были хорошие и удачные снимки. Наконец - снимки, сделанные летом: Ксенка голышом на коне. Когда ее фигура появилась на экране, меня обдало порывом - пошлости, боязни, неприятности. Я сказал: "Интересно, когда я ее вижу, она меня бесит. Не знаешь почему?" - "Ха!" засмеялся он, "и ты уже три дня у меня тут поешь ей оды." - "Вот видишь!" - "Это какое-то подсознательное недовольство, ты что-то имеешь против нее". Я подумал, не сказать ли ему о том, чего я, летом, когда проходили эти съемки, еще не знал. Многие фотографии Ксенки с лошадью слишком статичны, но те, на которых схвачено движение - когда она на земле и борется со взнузданной лошадью - это два хороших зверя. Я сказал ему, что в прошлом месяце мы спросили у судьбы, и Ксенка думает, что она беременная. "Месяца мало! Один месяц? Пустите дело на самотек!" - "Мы договорились, что если это не случится в этом месяце, значит - это знамение, что этого и быть не должно". - "Что за чушь!" Я понял, что тогда ведь мне еще и в голову не пришло, что, может быть, я не здоров. Я ничего не чувствовал. Теперь я беспокоюсь - не то чтобы о своей жизни, а о последствиях моей смерти. Ксенка сказала: " Умри ты, я пошла бы сделать аборт!" Меня удивило это, но я ничего не сказал: что надеялся, что она как раз оставит ребенка как память обо мне. Я рассказал Йозефу, как Ксенка после этого держит задницу руками, чтобы удержать семя. Он засмеялся и сказал, что ему как то хочется плакать от этой красоты. "Это же естественно !" сказал он. Я ему рассказал о теории Иржины про то, как делается мальчик. Это его заинтересовало, но он не верил: в этом, дескать, должно быть еще что-то другое, потому что, будь это так просто, человечество уже давно бы открыло это. "В чем смысл жизни?" спросил я у него. "Ни в чем,"сказал он.

Утром я искупался в ручье, сегодня немножко потеплее, и у меня сразу появилось желание побежать к манежу. Поверхность ручья всколыхнулась, я вспомнил о щуке. Йозеф говорил, что тут есть одна большая. Я вспомнил и о сардинах, которых я не люблю, однако я тут же их съел, чтобы быть более здоровым. После этого я пошел позвонить Ксенке. С неохотой, с ужасом. Ее не оказалось дома. Трубку взяла Магдалена, и я ожидал, что она скажет: "Мамы нет дома. Она ушла вчера вечером и пока не вернулась." Но Ксенка была дома, и у нее был ласковый, очаровательный голос.

После обеда показалось солнце. Я прошел вдоль ручья до самого шлюза. Дамбу занесло свернутыми, засохшими листьями ясеней, под которыми мы пировали летом. Листья шуршали под ногами. И я смотрел на опустевшие пространства. Какой удивительной силой является время:

что прошло, того уже никогда не вернешь. А что бы было, если б мне пришлось ехать дальше и дальше, потому что я сам так решил? Ебливый ирландец. Ну и пусть! Это дело решения: если его повернуть в другую сторону, у меня не будет никакой Ксенки. Сейчас она есть, а ведь дольше ее не было! Однако, у меня от нее Луцка, и это важнее. Но она-то могла прийти ко мне и стать моей и оставить Ксенку вон там в дородовом состоянии. Но это никак немыслимо, чтобы они две не были взаимосвязаны. Как страшно завести ребенка, олицетворящего любовь к женщине, которую потянуло к другому мужчине.

Я пообедал хлебом с маслом и молоком, поужинал колбасой с хлебом. Йозеф опять приглашал меня на ужин, но я отказался, чтобы он не подумал, что я расчитываю на его стол. Поэтому я пошел только проводить его до ворот во двор. Перед нами на востоке стояла полная луна, над голыми ольхами справа мерцали две большие звезды. Я сказал: "А тебе когда-нибудь жена изменяла?" -"Которая, эта?" - "Да, эта или та первая." - "С той первой я как раз из-за этого и развелся. Прощай, будь здорова!" -"А это случилось только раз или несколько?" -"Я не знаю. Да это все равно - раз или десять раз." - "Как все равно! Один раз может быть случайно, по пьянке, мало ли чего там..." Я чувствовал, что сказал это не слишком удачно: это как раз и был такой случай! Йозеф не попался на удочку. "Что? Случай? Знаешь что - нынче такой случай, завтра - другой." Я показал ему созведие Лебедя прямо над нашими головами, но Йозеф все же продолжал: "Знаешь, сделавши раз, она потом и десять раз сделает. И даже если не сделает, ты уже никогда не уверен!" Мы стояли, и мне становилось плохо. Я сказал:

"А все же, один раз - это проступок, случайность. Но когда это десять раз - это уже другое дело. Значит, ваши отношения кончились." - "Ну, а если десять раз, и всегда с другим, тогда ваши отношения в порядке?" Мы расстались, и Йозеф еще издали крикнул: "Пошли есть курицу с рисом!" Я ответил: "Ты поешь и приходи ко мне, у нас еще остался Кекфранкос!" - "А он уже хуевый, венгры-то его тоже стали разбавлять," ответил он. "Тогда возьми что-нибудь получше, если у тебя есть"- крикнул я уже за ольхами. "Разве что можжевеловую водку!" - сказал он.

 

Людвик ВАЦУЛИК: Как делается мальчик, Брно,
"Атлантис", 1993г., с 41-46.

Вернуться к списку литературы


PRAG.RU / Реклама

(c) PRAG.RU - Сервер о путешествиях в Прагу

Права использования: Свободное распространение при условии сохранения ссылки на www.Prag.ru