Ирджи КРАТОХВИЛ: Сиамский рассказ

 

Я сидел в мансарде, уверенный в том, что тут я вправду хорошо затыренный, когда услышал, что по лестнице бешено мчатся женские туфельки, и в комнату влетела Лида Пальмерова.

- Привет, сказал я, - и закройте дверь, пожалуйста. И в этом двояком обращении, в дружеском приветствии и в последующем обращении на вы, сразу же проявилось мое двуличное отношение к Лиде.

Лида Пальмерова, огорошенная моим присутствием, запыхалась, но она тут же опомнилась. - Представьте себе, коллега, что со мной хотели сделать. На проходной стоит огромный портрет Ропухина с надписью "Дом бытовых услуг прощается с Великим товарищем", и я должна была взять его за жердь и встать с ним на тротуар перед воротами.

- А у вас прокола из-за этого не будет? спросил я, опасаясь, не станут ли ее здесь искать.

- Мне наплевать, сказала Лида Пальмерова высокомерно. - Ничего, они-то уж сами подцепят какую-ни-будь активистку. Это неожиданное Пальмерихино мужество свидетельствовало о том, что Ропухин был у нас сильно непопулярен. Даже и ее, Лиду Пальмерову, очаровательная внешность которой была всегда желанным дополнением всех пленарных заседаний Профсоюзов и открытых партийных собраний (она там всегда преподносила кому-то букеты цветов или хотя бы разносила минеральную воду), теперь передергивало от отвращения, когда она представляла себе, что ей стоять вместе с Ропухиным. Но и для того, чтобы нам обоим поместиться в мансарде, нам пришлось теперь сесть на стол, причем спиной к окну и лицом к двери. Конторка-то была совсем небольшая, размером с прицеп, и когда в ней находился архив нашего заведения (загроможденный горами папок и пронумерированных картонок), в ней помещался только единственный человек: наш заводской карлик (т. е. Миречек Стоян, у которого был рост всего сто сорок два сантиментра).

Как только Лида Пальмерова закрыла дверь, на дворе взревели сирены, а мы сидели на столе, прижатые друг к другу, смотрели на дверь и ждали, когда все это кончится.

Но когда гудки прекратились, случилось нечто весьма неприятное и неожиданное. Дело в том, что музыка, прозвучавшая совсем рядом, заполнила конторку как бубонная чума лимфатические узлы. Рядом же с окошком мансарды на крыше находился один из тех репродукторов, что охватывали всю Красную площадь. И администраторская каморка, где мы сидели, тут же превратилась в осколочную бомбу.

Я уже, конечно же, признался, что в подготовительный процесс писания романа входило и то, что я стал заядлым читателем. Все те пятьдесят лет, что я готовился к написанию романа, т.е. между двенадцатым и шестьдесят первым годами, я глотал все подряд, начиная с достопочтенной классики и кончая современной экстравагантной литературой (что таки и заметно в моем стиле: при каждой возможности я без колебаний применяю все средства), поэтому я, разумеется, не пропустил и славной Крейцеревой сонаты Толстого, откуда и узнал о тесном единстве музыки и похоти, о том, что музыка разжигает, и более того - воспламеняет похотливость и прямо-таки гипнотически доводит мужчин, и особенно женщин, до состояния, когда они готовы на все. И теперь у меня у самого была возможность убедиться в том, насколько хорошо это действует.

И я осмеливаюсь дополнить Толстого открытием, которое никак бы его не удивило: самым эффектным и самым сильным являтся концентрированный пафос музыки революционной, особенно, если он еще усиливается пафосом похорон. Во время революции, войн и великого государственного траура всегда благодаря музыке пробуждается половый инстинкт, так что мужчины и женщины бросаются друг на друга с трогательным бешенством, и под звуки военных барабанчиков, революционных фанфар и траурных маршей резко поднимается кривая роста населения.

И вот мы очутились прямо в центре такого революционного патетического музыкального взрыва и как раз в этой каморке, из которой нельзя было уйти, - мы вспыхнули, как жертва всесожжения на могиле Ропухина.

И как бы там ни было, я положил Лиду Пальмерову на администраторский стол, и не встретив никакого сопротивления, а наоборот - жадность, мы прилипли друг к другу как две деки, взъерошенные, с вытаращенными глазами, мы стали тереться друг об друга как лисий хвост об эбонит, и каморка мгновенно заполнилась тучами статического электричества. Тучи сопровождал гром, раздававшийся в ритме Песни труда и Интернационала, и те, кто хорошо знает мое отвращение к коллективной музыкальной продукции, с удивлением бы теперь посмотрели, как всей душой и телом я стараюсь слиться с пафосом этой музыки. И в тот момент, когда мне хотелось пропеть: Лишь мы, работники всемирной великой армии труда, владеть землей имеем право, Лида Пальмерова начала визжать, и последовала целая длинная цепь ее оргазмов, продолжающихся как раз те две минуты, когда следовало почтить память Ропухина. И вот теперь, спустя двенадцать лет, я могу наконец-то рассказать об этом, и только теперь вы сможете все понять:

Когда закончился Интернационал и громадная пасть репродуктора за окошком мансарды перестала извергать революционную музыку, которую должны были сменить две минуты молчания в честь Ропухина (однако Лида Пальмерова все еще неистово кричала), и произошло то, о чем стоит рассказать: громадная, раскаленная пасть репродуктора за нашим окошечком, непрерывно извергавшая революционные слова, начала теперь для разнообразия всасывать, жадно заглатывать весь этот кошмарный крик Лиды Пальмеровой, и сразу же после этого - этот стоглавый дракон с пастями, размещенными по всему городу, начал выплевывать из своих кровельных водостоков Пальмерихин рев на площадь Красной Армии, на Площадь 25-ого февраля, 1-ого мая, на Площадь Дружбы народов, на Площадь Октябрьской революции, на Площадь Национализации и Коллективизации, на Площадь Интернациональной помощи, на Площадь Жесткого кулака рабочего класса, на Площадь Процесса с заговорщиками и на все подобные тому площади, которые находились в то время в Брно. Репродукторы извергали бешеный рев Лиды Пальмеровой по всему городу, где на его улицах и площадях, на перекрестках, в парках, заводских цехах, в коридорах больниц, в классах и учительских, в залах партийных заседаний, в ресторанах и заводских столовых, в казармах и общественных писсуарах стояли люди, пришпиленныне сиреной, и теперь в благоговейном ужасе слушали то, что считали прямой передачей византийского хора рыдающих баб и пения стада пожилых, заслуженных и отслуженных свой век коммунисток, напиханных на московской Красной площади, и пока Ропухина опускали в могилу и за тысячи километров от нас гроб прыгнул в руках накачанных ропухинских наследников, я бешено прыгал на Лиде Пальмеровой, кошмарно открывшейся, как яма у Кремлевской стены, и в тот момент я присоединился к Пальмерихину реву, и так все (весь город Брно) приняли участие в моей неожиданной победе над войском целомудрия Лиды Пальмеровой, и если у меня не было ни малейшего шанса взять ее как Андерсен Боццацциевич Шехерезадов, то я осилил ее как скорпион, сопровождающий лягушек и пресмыкающихся в траурной ропухинской процесии.

Ирджи КРАТОХВИЛ: СИАМСКИЙ РАССКАЗ.
Атлантис. Брно,1996 г. С. 110-113

 

Вернуться к списку литературы


PRAG.RU / Реклама

(c) PRAG.RU - Сервер о путешествиях в Прагу

Права использования: Свободное распространение при условии сохранения ссылки на www.Prag.ru