Богуми ГРАБАЛ: Слишком шумное одиночество.

Только солнце имеет право на свои пятна.

Иоганн Вольфганг Гете

 

Тридцать пять лет я работаю со старой бумагой, и это моя лав стори. Тридцать пять лет прессую старую бумагу и книги, тридцать пять лет я пачкаюсь литерами, поэтому я подобен научным словарям, которых я спрессовал за это время, наверно, тридцать центнеров, я - кувшин, полный живой и мертвой воды, чуть наклонишь и текут из меня одни хорошие мысли, я, не по своей воле, образован и вот, собственно, даже не знаю, какие мысли мои, выдуманы мной, а какие я вычитал, поэтому за этих тридцать пять лет я слился сам с собой и миром вокруг меня, потому что я, когда читаю, так, собственно, не читаю. я наберу в клювик удачное словосочетание и посасываю его, как конфету, будто тяну ликер из рюмочки до тех пор, пока эта мысль не начнет проступать мной как алкоголь, так долго в меня впитывается, что уже не только в моем мозгу и сердце, а тарахтит по моим жилам к самым корням сосудов. Так вот, за один месяц я спрессую примерно двадцать центнеров книжек и, чтоб найти силу к этой моей боголюбезной работе, я за этих тридцать пять лет выпил столько, что из этого выдержанного пива мог бы быть пятидесятиметровый плавательный бассейн и серии садков для рождественских карпов. Я поумнел против своей воли и теперь чувствую, что мой мозг это гидравлическим прессом спрессованные мысли, пакеты выдумок, Золушкин орешек - моя голова с выгоревшими волосами, и я знаю, насколько прекраснее должны былы быть времена, когда все вымышленное было записано лишь в человеческой памяти, тогда, если б кто-то захотел спрессовать книги, должен был бы прессовать человеческие головы, но и это бы не помогло, потому что настоящие мысли приходят извне, они рядом с человеком, как лапша в бидоне, поэтому Кониаши всего мира зря жгут книги, и, если эти книги отметили что-то непреложное, слышен тихий смех сжигаемых книг, потому что настоящая книга указывает всегда в ином направлении и вне содержания. Я купил себе такой маленький сочитатель и умножитель и извлекатель, такой малый механизм не больше бумажника, и когда наконец отважился, я взломал отверткой заднюю стенку и радостно испугался, потому что внутри вычислительной машинки с удовлетворением нашел маленькую дощечку, не меньше, чем почтовая марка, не толще, чем десять листов книги, и больше уже ничего, кроме воздуха, вариациями математики набитый воздух. Когда глаза мои попадают в настоящую книгу, когда я отстраняю напечатанные слова, от текста тоже остается не более, чем невещественные мысли, летающие в воздухе, лежащие на воздухе, воздухом питающиеся и в воздух возвращающиеся, потому что все в конце концов - воздух, также, как кровь в одно и то же время есть и в то же время ее нет в святой облатке. Тридцать пять лет я упаковываю старую бумагу и книги и живу в стране, пятнадцать поколений которой умеет читать и писать, живу в бывшем королевстве, где было и есть привычкой и одержимостью терпеливо спрессовывать в голове мысли и образы, которые несут с собой неописуемую радость и еще большую печаль, живу среди людей, которые за сверток спрессованных мыслей в состоянии отдать и свою жизнь. А сейчас все повторяется во мне, тридцать пять лет нажимаю я зеленую и красную кнопки моего пресса, но этих тридцать пять лет пью кувшины пива, не из-за питья, я не выношу пьяниц, я пью, чтоб помочь мышлению, чтоб легче попасть в самое сердце текста, так как то, что я читаю, я делаю не для развлечения, не для провождения времени или, наконец, для того, чтоб заснуть, я, живущий в стране, пятнадцать поколений которой умеют читать и писать, я пью, чтоб чтение мне уже никогда не давало спать, чтоб из-за чтения меня била лихорадка, потому что разделяю с Гегелем его мнение, что в благородном человеке мало дворянина, а в злодее мало убийцы.

Как-то утром мне привезли мясники с бойни полный грузовик кровавой бумаги и окрававленного картона, жестяные ящики полные бумаги, которую я не выносил, потому что эта бумага сладко пахла, а я был весь в крови, как фартук мясника. Для защиты я положил в первую партию раскрытого Эразма Роттердамского "Похвала Глупости", во вторую партию я с благоговением вложил Фридриха Шиллера "Дона Карлоса", а в третью, чтоб и слово было учинено кровавым мясом, я раскрыл Фридриха Ницше "Ессе Ногтю". И работал все время в рое и туче мясных мух, эти ужасные мухи, которых привезли с собой мясники с бойни, и облака мясных мух кружились в страшном жужжании и били меня по лицу, как град. И когда я пил четвертый кувшин пива, около моего пресса явился мне прелестный юноша, и я сразу узнал, что это никто иной, как сам Христос. А около него потом стоял старик с помятым лицом, и я сразу понял, что это не может быть никто иной, как сам Лао-Цзы. И так оба там стояли и тысячи мясных мух и кобальтовых мух тысячами кривых летали туда-сюда, как бешеные, и металлический звук их крыльев и тел звучал высокими тонами, они вышивали в воздухе подвала огромный живой образ, состоящий из бесконечно движущихся кривых и клякс точно так же, как лил краски, составляя свои гигантские картины Джэксон Поллок. И я не удивлялся этим двум фигурам, потому что у моих дедов и прадедов из-за питья спиртного тоже бывали видения, являлись им сказочные существа, дед встречал на своих скитаниях русалок и водяных, а прадед опять же верил в существа, которые ему являлись на солодовне Литовельской пивоварни, в огненных мужичков и гномов, и фей, а я, потому что я был образован против своей воли, засыпая под небесами своей двадцатицентнеровой кровати, на досках надо мной видел явления Шеллинга и Гегеля, которые родились в один и тот же самый год, однажды приехал на лошади к моей кровати сам Эразм Роттердамский и спросил меня, как проехать к морю. Поэтому я не удивился, когда ко мне в подвал пришли сегодня два мужчины, которых я любил, и когда вот так стояли рядом, я впервые осознал, что страшно важно для познания их мышления знать возраст каждого из них.

И в то время, когда мухи вели свои сумасшедшие танцы и жужжание, а моя рабочая блуза была промочена мокрой кровью, я поочередно нажимал зеленую и красную кнопки и видел, как Христос идет все время в гору, в то время как Лао-Цзы уже стоит на вершине, видел негодующего молодого мужчину, стремящегося изменить мир, в то время как старый смиренно оглядывался и возвращением к началу подшивал свою вечность. Я видел, как Христос кладет молитву в основу естества, направленного к чуду, в то время как Лао-Цзы на своем Великом Пути следит за законами природы и только так достигает ученого неведения. И набирал я полные охапки, кровавые охапки красной мокрой бумаги, все лицо мое было в кровавых пятнах, а когда я нажимал зеленую кнопку, стена моего пресса прессовала с этой страшной бумагой и тех мух, которые не смогли оторваться от остатков мяса, мясных мух, которые сошли с ума от запаха мяса и, проживая течку и взаимное обладание, потом с еще большей страстью в прерывающихся пируэтах творили вокруг корыта, наполненного бумагой, густой кустарник сумасшествия, подобно как в атоме кружат нейтроны и протоны. Я пил пиво из кувшина и не спускал глаз с молодого Христа, который полон негодования находился все время в центре группы молодых мужчин и красивых девушек, в то время как Лао-Цзы в полном одиночестве искал себе достойную могилу. И когда пресс прессовал в последней стадии кровавую бумагу так, что она брызгала и роняла градинки крови, спрессованной и с мясными мухами, я продолжал видеть Христа все еще полного прелестного экстаза, в то время как Лао-Цзы в глубокой меланхолии опирался о край моего корыта с презрением и безразличием, я видел Христа, как полон веры он отдает приказы, и гора переносится немного дальше, в то время как Лао-Цзы прикрывает мой подвал сетью, сплетеной из неуловимого интеллекта, я видел Христа как оптимистическую спираль, а Лао-Цзы как безвыходный круг, Христа полного конфликтных и драматических ситуаций, в то время как в тихой задумчивости Лао-Цзы размышлял над неразрешимостью моральной ситуации противоположностей. И на красную кнопку стена пресса мокрая от крови возвращалась назад, и я в свободное пространство корыта снова и снова бросал обеими руками окровавленные коробки и ящики, и упаковки сырые от крови и мясных испарений, и еще нашел в себе силы налистать в книге Фридриха Ницше страницы о том, как они с Рихардом Вагнером заключили звездную дружбу, чтобы потом эту книгу положить в корыто, как ребенка в ванночку, и снова скорее обеими руками отгонял от лица рои синих и зеленых мух, которые меня бичевали в лицо, как веточки плакучей ивы в вихре.

 

Богуми ГРАБАЛ: Слишком шумное одиночество.
Прага, "Оден", 1989г., с 9-11, 32- 42, 47-48.

Вернуться к списку литературы


PRAG.RU / Реклама

(c) PRAG.RU - Сервер о путешествиях в Прагу

Права использования: Свободное распространение при условии сохранения ссылки на www.Prag.ru